Иньен Амеларина Эрк
Санкционация: от церкви, Академии, инквизиции.
Дата рождения: 15.05.1882
Внешность: невысокая хрупкая девушка с вечно бледной кожей, синими глазами и неровно остриженными волосами иссиня-чёрного цвета.
Происхождение:
Отец Бернегельм Тибуар Эрк
Мать Эмиланта Иомила Эрк
единственный ребенок из некогда довольно обеспеченной семьи Эрк. Семья занималась торговлей, держали салон. Когда у девочки проявились способности, её забрали в Академию. За прошедшие годы новых детей у семьи не появилось ввиду проблем со здоровьем матери. Эти же проблемы привели к её угасанию, вскоре погиб и отец.
Вскоре после совершеннолетия Иньен покинула стены академии и вступила в наследство.
Текущая деятельность: состоит в агентстве деликатных дел. Преимущественно на правах человека, предоставившего площадь.
Церковь: сложные отношения. Принимая в целом философию становления человека богом, считает, что проповедуемый путь и способ ведёт куда-то не туда.
Связи: имеет знакомства преимущественно среди академиков, представляясь им слабосильным но стабильным фабером. нейтрально-положительные отношения с церковниками.
Сильные стороны: академическое образование, эмоциональная манипуляция, запретные знания.
Слабые стороны: сугубая теоретичность знаний, слабая эмпатия.
Дневник
Я часто видела в статьях и мемуарах разных деятелей, наверное, действительно выдающихся, фразу “я с детства знал, что я особенный ребёнок”. Мне же было это сложно понять. Ты живешь своей жизнью, и даже не подозреваешь, что у других что-то не так, как у тебя. Что сны бывают просто снами и их вообще может не быть. Что не все слышат этот постоянный шёпот. Что не все видят то, что видишь ты.
Ну и это привело меня в стены Академии, где в постоянных экспериментах и прошло моё детство. Не то чтобы это было всегда ужасно, часто сдай кровь, волосы, слюну и иди себе. Но бывало, что ученые мужи проверяли, а вдруг я не тону. Или не горю. Или ещё что-нибудь. А как быстро у меня сворачивается кровь? А как быстро срастаются кости? Зато образование было добротным.
Вообще матушка наверное меня бы и не отдала. Но ей самой начало становиться хуже. Я… до сих пор не знаю, что именно с ней было. Помню, что она была бледна, мучилась кошмарами и кровотечениями из носа. Батюшка не справлялся с присмотром за ней, мной, и под давлением людей из Академии.
Наверное.
В основном у меня обрывки воспоминаний из той поры, так что… по большей части это я восстановила. Где-то по рассказам, где-то просто домыслив.
А в стенах академии я со временем нашла себе… покровителя. Эккфор Хонхарт один из группы академиков, которые занимались фаберами. Как я поняла, в его обязанности входил непосредственный контакт и оценка потенциала.
По счастью, я догадалась не раскрывать одного маленького секрета. Дело в том, что я умею заводить друзей. ненадолго, но очень искренних. И конечно же, я часто это использовала с человеком, который непосредственно за мной присматривал. Ну то есть, прямо постоянно это были санитары, но он-то решал куда больше. Мог отменить наказание за нарушение правил. И выдать поощрение. Я думаю, наслаиваясь, оно отпечаталось глубже, чем обычно.
И наверное, одного хорошего отношения, которое я очень старалась заслужить, было бы мало. Но Эккфорт очень религиозный человек, хоть и из того… странного течения с очень плотским подходом. И как водится среди религиозных людей, куда больше заинтересован в личном вознесении, чем в продвижении науки в целом. То есть, последнее, конечно, тоже неплохо, он достаточно увлечённый исследователь, но всё-таки стоит на втором месте. Так что… когда я стала слишком взрослой, возможность регулярно получать свою личную порцию особенной крови перевесила любые риски.
Он существенно занизил дальнейший потенциал развития, кое-где немного исказил результаты, и вот я здесь. Практически на свободе, с обязанностью только отмечаться время от времени.
Правда, слишком поздно.
Как оказалось, внешний мир очень изменился с тех пор, как меня забрали из родного дома. Тот мир, что я помнила, разрушен. Не осталось ни матери, ни отца. Иных родственников я не помню, да и не нужна им особо. Дом за годы запустения потускнел и несколько обветшал, будто бы пропитался фаталистичным ожиданием неизбежного торжества энтропии. Но пусть не спешит, это всё, что у меня осталось. Он и Эйс. Я его подобрала ещё в той, старой жизни. Мы с кормилицей выходили тощего, нескладного воронёнка, а он остался. Потом носил письма в Академию, и от меня домой. Пока ещё было кому их писать, конечно.
Что ж.
Теперь мы с ним попробуем жить как обычные люди.
Это всё, что остаётся.